April 10th, 2006

Один зря неутопленный утопист

Случилось мне как-то раз прочитать книгу Луи-Себастьяна Мерсье "Год 2440-й. Сон, которого, возможно, и не было", наполненную потрясающим количеством благоглупостей, так что я то морщился, то ржал. В том нет ни вины Мерсье (скорее беда), ни моей заслуги (задним умом все сильны). Но на отдельной благоглупости, касающейся писателей (своя рубаха ближе к телу), хочется остановиться подробнее.

Как быть, ежели писатель написал вредную книгу? Кто вообще может определить, вредная она или полезная? Разумеется, некий общественный орган, состоящий из наиболее уважаемых граждан. Кстати, а почему они уважаемые? Наверное, при прочих положительных качествах (морально устойчив, примерный семьянин и т.д.) они сделали что-то полезное и продолжают делать. И вот этим-то занятым людям, чтобы жизнь им медом не казалась, дается общественная нагрузка: читать новьё, вышедшее из-под чьего-то шкодливого пера. Если сии общественные цензоры решают, что книга полезна, то дело в шляпе -- в производство ее! Но как быть, если книга признана вредной? Ведь нельзя же ее запретить! Такие методы суть пережиток прошлого и неприемлемы в новом светлом Завтра. А автор, несознательный такой, понимаете ли, полагает, что книга -- во! Что делать-то?

Оказывается -- уговорить. Несознательный бумагомарака должен перевоспитаться, стать сознательным и самолично сжечь рукопись в буржуйке. Для этого к нему в дом каждый день будут шляться общественные цензоры и вести с ним душеспасительные беседы. Книга не запрещена -- она лишь задержана в производстве до тех пор, пока автор сам -- САМ! -- не откажется от нее. Или не помрет, поскольку среди общественных цензоров возможна ротация, а автор один, как перст, и не молодеет.

Жалко писателя? Мне вот жальче цензоров! Представьте-ка, что такая система введена сейчас. Ой, как многим предстоит уподобиться читателю Константину с планеты Константины и читать столько лабуды, что без дармового молока и санаторного лечения никак не обойтись! Если же попадется нечто стОящее, то почти наверняка окажется, что оно задевает какие-то устои общества. Ну вот представьте себе, что я в качестве цензора пришел, скажем, к Дивову. Для начала он, вероятно, спустит меня с лестницы, потом я вернусь -- долг обяжет -- с подкреплением в лице, допустим, Женьки Харитонова, и мы купно сопьемся. Бяхом, тэк-скэть.

Зато утопия. Радостное чтиво о светлом, понимаете ли, будущем.